Тяжеловато мне сейчас летать на гастроли. Я и так ночую дома примерно два — три дня в неделю, а все остальное время провожу в разъездах. Вылетаю из дома — все спят. Прилетаю домой – опять все спят.
Я предпочитаю делать в своей жизни то, что я люблю. А не то, что модно, престижно или положено.
Какой я писатель? Краткий. Я не описываю ход часов, я описываю их бой, то есть концовку, самую суть.
Люблю давать интервью. Один журналист меня спросил: «О чем будем беседовать?». На этот вопрос вы вряд ли ответите, от этого страдаете так же, как я, это вас не интересует, как и меня, тут вы мне ничего нового не скажете, об этом вы ничего не знаете, как и я. Ну а это мы знаем все, к сожалению. И все-таки спасибо за разговор!
Мне сейчас тяжело говорить про свою родину. Я и так уже сузил Украину до одной только Одессы. Это всегда был спокойный город, и сейчас спокойный. Единственное, чего хотят его жители, чтобы у них сохранилась зона свободной торговли, потому что они всегда жили именно так:
– Скажите, уважаемый, как пройти к Привозу?
– Идите так, как я сижу. Если не туда свернете, я вам крикну. Идите прямо, пока я молчу.
Вино у нас было двух сортов: «папа делал» и «папа сделал». Оно было, конечно, ненастоящее. Но зато домашнее. А какой аромат от него исходил! Я даже сейчас облизываюсь. Помню, однажды Борис Гребенщиков поехал в Париж на премию «Триумф» и заказал для нас, членов жюри, бутылку настоящего французского вина за тысячу долларов. Мы попробовали. Шмурдяк!