В хронике моей,
В хронике моей, есть последняя глава,
К сожалению, в ней обрываются слова.
За последний год из рыбацких деревень,
Сгинул весь народ. В тот туман, что каждый день,
С моря заходил вглубь материка -
Я свидетель был — как пустели берега.
Запись в дневнике, я опять теряю ум.
Снова в голове появился странный шум.
Но сегодня я начал звуки различать -
Это чей то зов, мне пред ним не устоять.
За окном гроза, и мои глаза лезут из орбит -
Страшен в зеркале мой вид.
Торговец понял — дело непростое,
Что бы это предложить такое?
«Я б не хотел тебя, приятель, обидеть,
Но такого, как ты, да лучше б вовсе не видеть,
Я, кажется, знаю, что тебе подойдет,
Твой горячий характер каждый сразу поймет».
И старинный он сундук открыл,
Вынул шапку и проговорил:
«В свое время сам Великий Карл ее носил».
Как-то некто на базар пришел,
К самой первой лавке подошел:
«Эй, продавец, ну-ка думай быстрей,
Какую выбрать одежду мне в лавке твоей,
Я по характеру — злой, мое стремление — власть,
Во мне горячая кровь, во мне свирепая страсть.
Я хочу, чтоб, видя облик мой,
Все меня обходили стороной,
Чтобы сразу понимали,
Кто я в душе такой».
В заросшем парке
Стоит старинный дом,
Забиты окна
И мрак царит извечно в нём.
Сказать я пытался:
Чудовищ нет на земле
Но тут же раздался
Ужасный голос во мгле.
Голос во мгле...
В Лондоне стали бесследно пропадать люди.
По темным улицам ползут чудовищные слухи,
А из мясорубки — человеческий фарш...
Пирожки Ловетт стали пользоваться большим спросом,
Тем более, что порой посетители находят в них
То серебряную пуговицу, то золотую запонку.
Да-а, жизнь полна сюрпризов!
Пирожковая сделалась модным заведением...
Прорвёмся, прорвёмся, прорвёмся,
Мой друг с тобой,
Вернёмся, вернёмся, вернёмся,
В Париж домой.
