В унылых сумерках угасавшего зимнего дня Скарлетт подошла к концу того длинного пути, на который ступила в ночь падения Атланты. Тогда она была избалованной, эгоистичной, неопытной девушкой, юной, пылкой, исполненной изумления перед жизнью. Сейчас, в конце того пути, от этой девушки не осталось ничего. Голод и тяжкий труд, страх и постоянное напряжение всех сил, ужасы войны и ужасы Реконструкции отняли у нее теплоту души, и юность, и мягкость. Душа ее затвердела и словно покрылась корой, которая постепенно, из месяца в месяц, слой за слоем все утолщалась.
О. Это не поддается определению. Бывают вещи, которые звучат очень глупо, если их облечь в слова. Главное в том, что жизнь стала вдруг слишком реальной, что ты соприкоснулся, сам соприкоснулся с простейшими ее фактами. И дело не в том, что меня огорчает необходимость обтесывать колья, стоя в грязи, — меня огорчает то, что эту необходимость породило. И меня огорчает — очень огорчает — утрата красоты, которой полна была прежняя, любимая мною жизнь.
Люди — это острова. Они даже не соприкасаются. Насколько бы близкими они не казались, они всегда отделены один от другого. Даже если прожили в браке пятьдесят лет.
Моё зеркальце! Оно такое же, как тогда, когда я в последний раз в него смотрелась. Только вот отражение стало иным.
Ну, а после, семи сотням человек в шлюпках осталось только одно — ждать конца, молиться, ждать отпущения грехов, которого они никогда не получат...
— Я люблю тебя, Джек!..
— Вот этого не надо! Ещё рано прощаться! Ещё рано...
— Мне так холодно!
— Послушай меня! Ты не утонешь. Ты останешься жить, и у тебя будет много ребятишек, и ты увидишь как они вырастут. Ты умрешь старой, старой женщиной в тёплой постели. Но не здесь. Не этой ночью. И не сейчас, ты поняла меня?
