— Кажется, твои воины рады подарку Гул'Дана. Ты не хочешь его магию?
— Я уважаю Гул'Дана. Но сила воина не в магии. Он закаляется в битве.
— Теперь они думают, что прав тот, кто сильнее.
— Теперь они будут знать, что против силы всегда может найтись и другая сила.
Вот скажи мне, американец, в чём сила? Разве в деньгах? Вот и брат говорит, что в деньгах. У тебя много денег, и чего? Я вот думаю, что сила в правде: у кого правда, тот и сильней! Вот ты обманул кого-то, денег нажил, и чего — ты сильней стал? Нет, не стал, потому что правды за тобой нету! А тот, кого обманул, за ним правда! Значит, он сильней!
Твоя тень... соединена с тьмой. Ты станешь... настолько сильным, насколько твоя тень уйдет далеко во тьму.
Он — воплощение моей силы, продолжение моих рук. Себастьян, лишь одна из моих пешек. Эти фигуры на доске двигаются по моей воле. Если бы они двигались сами, победа не была бы моей заслугой. Хозяин — тот, кто отдаёт приказы. Без моего приказа Себастьян с места не двинется. Но разница между ним и другими шахматными фигурами в том...что он за один ход может забрать неограниченное число фигур противника.
В напряженной тишине их глаза встретились. Всегда такое кроткое лицо Мелани было исполнено мрачной гордости. Одобрение и свирепая радость – сродни огню, горевшему в груди Скарлетт, – сверкнули в ее улыбке.
«Что это… Что это? Да ведь она такая же, как я! Она чувствует то же, что и я! – пронеслось в голове Скарлетт в эту долгую-долгую секунду. Она бы поступила так же!»
Взволнованно смотрела она на хрупкую, пошатывающуюся Мелани, к которой никогда не испытывала ничего, кроме презрения и неприязни. А сейчас, заглушая ненависть к этой женщине – к жене Эшли, – в душе Скарлетт зарождалось чувство восхищения и сродства. Ей, очистившейся в этот миг прозрения от всяких мелких чувств, за голубиной кротостью глаз и нежностью голоса Мелани открылась твердая, как сталь клинка, воля и мужество воина.
